Иранский мир, осетинское наследие и Нартский эпос

При этом сам разговор об «иранском мире» требует особой осторожности. С одной стороны, невозможно отрицать масштаб и глубину иранского цивилизационного влияния. С другой – некорректно превращать научный историко-культурный анализ в политическую спекуляцию на тему «большого Ирана» или в борьбу современных идентичностей за исключительное право на древнее наследие.

Особое место в этой теме занимает осетинский материал. Осетины традиционно рассматриваются как один из народов, сохранивших наиболее прямую связь со скифо-аланским, то есть древнеиранским, наследием на Кавказе. Осетинский язык, осетинская традиция и нартский эпос позволяют по-новому взглянуть на древнеиранский кочевой мир, его мифологию, этику, воинскую культуру и формы исторической памяти. Однако и здесь необходима научная аккуратность: скифо-аланское наследие не должно становиться предметом политизированной конкуренции между народами Кавказа.

В интервью газете «Северная Осетия» Каринэ Александровна Геворгян размышляет о том, как говорить об иранском мире без идеологических упрощений, в чем состоит значение осетинского материала для современного ирановедения, почему споры вокруг аланского наследия требуют осторожности и как сегодня следует воспринимать научное наследие Жоржа Дюмезиля – автора сравнительных исследований, связанных с индоевропейской мифологией, нартским эпосом и скифо-аланской проблематикой.

Об иранском мире как цивилизационном пространстве

– Каринэ Александровна, в своих выступлениях вы часто подчеркиваете, что Иран нельзя рассматривать только как современное государство в его нынешних границах. Насколько корректно сегодня говорить об иранском мире как о широком цивилизационном пространстве, включающем не только собственно Иран, но и культурные следы древнеиранских народов в Центральной Азии, на Кавказе и в Причерноморье? Какие критерии позволяют отличать серьезный цивилизационный анализ от поверхностных политических спекуляций на тему «большого Ирана»?

– Спасибо большое за вопросы. Сразу скажу, что я не считаю себя специалистом в социоантропологии, или, если говорить иначе, в культурологии. В этой области есть замечательные специалисты и есть, например, очень хороший ресурс в Telegram – «Иран Ан-Иран», где как раз рассматриваются вопросы влияния иранской цивилизации в широком смысле: и на страны Азии, и на страны Европы. Это чрезвычайно интересная тема.

Безусловно, иранская цивилизация – одна из ярких звезд в созвездии мировых цивилизаций. Если говорить о Средней Азии, то иранское влияние там совершенно очевидно. Оно видно и по названиям, и по архитектуре, и по поэзии, и по литературе, и по назидательной литературе. Видно огромное влияние иранских духовных и интеллектуальных исканий, включая поиски в сфере смыслов, мысли, мировоззренческих форм. Можно говорить и о влиянии манихейства, в том числе на Китай. Эта тема, насколько я могу судить, заслуживает отдельного серьезного рассмотрения.

Что касается следов древнеиранских народов, то здесь есть важный нюанс. Нужно понимать, что собственно иранская цивилизация исторически противопоставляла себя кочевым иранским народам, жившим севернее. Эти народы и были тем самым Тураном. Впоследствии смысл этого понятия во многом переносился дальше, на восток, к Китаю. Например, Турандот – это уже дочь Китая, китайская принцесса, как мы помним. Но первоначально сама тема Турана связана с другим смысловым и историко-культурным контекстом.

Что касается Причерноморья, то здесь, конечно, нужно обращаться к специалистам – прежде всего к археологам и историкам, работающим с конкретным материалом. И если мы задаемся вопросом, как отличить серьезный цивилизационный анализ от поверхностных политических спекуляций, то ответ один: все должно опираться на серьезные данные, наработанные разными дисциплинами исторической науки. Это историография, эпиграфика, археология, источниковедение, анализ письменных и материальных источников.

Поэтому называть все это сегодня темой «большого Ирана» я бы не стала. Судя по всему, в иранской политической традиции достаточно давно сложилось довольно мудрое соображение: незачем превращать других в иранцев. Это, по сути, просматривается уже и при Ахеменидах. Иранская традиция в этом смысле неагрессивна по отношению ни к этнической, ни к религиозной идентичности других народов, если эти народы ведут себя в правовом поле и не нарушают закон.

Иными словами, иранский мир как цивилизационное пространство – это не обязательно политический проект и тем более не обязательно проект экспансии. Это прежде всего культурно-историческая реальность, связанная с языками, поэзией, архитектурой, религиозными и философскими поисками, письменными традициями, памятью и следами влияния. Но для того чтобы говорить об этом серьезно, нужно не подменять науку политическими лозунгами и не превращать культурную историю в инструмент современных спекуляций.

Об осетинах как носителях скифо-аланской преемственности

– Осетины часто рассматриваются как один из народов, сохранивших наиболее прямую связь со скифо-аланским, то есть древнеиранским, наследием на Кавказе. В чем, на ваш взгляд, состоит особое значение осетинского материала для современного ирановедения? Можно ли сказать, что без осетинского языка, осетинской традиции и Нартского эпоса наше понимание древнеиранского культурного мира было бы неполным?

– Что касается осетин как носителей скифо-аланской преемственности, то здесь тоже нужно быть очень аккуратными. Понятно, что по поводу аланов существует масса споров. Внешние наблюдатели, а также представители других этносов, говорившие на других языках, могли воспринимать разные группы со стороны как аланов. Поэтому я понимаю эмоциональность этих споров, но предполагаю, что среди многих народов, проживавших в Причерноморье и на Северном Кавказе, аланские и иранские говоры, видимо, могли выполнять функцию лингва-франка.

Я говорила об этом и в соседних с Северной Осетией регионах. Знаю, что по этому поводу существуют определенные претензии и острые эмоции. Но я бы очень не хотела, чтобы люди на этой почве сражались. Такие споры часто ведутся некорректно. Осетины сегодня действительно рассматриваются как один из народов, сохранивших наиболее прямую связь со скифо-аланским, то есть древнеиранским наследием. Но здесь надо уточнить: речь идет именно о кочевом древнеиранском наследии, которое в свое время во многом противопоставлялось той иранской цивилизации, которая сложилась на территории современного Ирана.

При этом, конечно, между этими мирами существовали глубокие культурные связи и взаимовлияния. Влияние иранской цивилизации заметно, в том числе, в материальной культуре. Но скифская культура имеет свои очень яркие отличительные черты и сильно выделяется. Поэтому я бы не решилась просто приравнять ее к иранской цивилизации или сказать, что она является прямой производной от нее. Это гораздо более сложный вопрос.

Особое значение осетинского материала для современного ирановедения состоит прежде всего в изучении наследия кочевых иранских народов. При этом важно помнить, что материал такого рода есть не только на Кавказе. Например, в Туве существуют музеи с потрясающими коллекциями, связанными со скифскими захоронениями, наследием, предметами и самыми разными артефактами. Возможно, тувинцы тоже имеют к этому отношение в определенном смысле, потому что речь идет об иранском кочевом наследии. Подобные материалы я видела и в Казахстане.

Вообще многие пытаются «приписать» себе скифов. Но это часто происходит из-за некоторой путаницы. Полемику такого рода лучше вести на серьезном научном уровне. Реконструкция реальности – дело кропотливое, ответственное и серьезное. Здесь всегда хватает эмоций, потому что многим приятно присвоить себе большое древнее наследие. Но в результате человек или группа, которая делает это без должных оснований, становится в глазах серьезных специалистов, владеющих материалом, аргументами и контраргументами, просто несерьезной.

Например, будучи в одном из регионов Северного Кавказа, я говорила о том, что сражаться за аланское наследие, особенно если учитывать исследования Жоржа Дюмезиля, точно не стоит. Здесь особенно опасно обострять вопросы культурного наследия в связи с территориальными конфликтами и политическими спорами. Разумным людям следует избегать такой линии поведения, потому что она ни к чему хорошему не приведет – кроме напряженности и, в худшем случае, кровопролития. Это я уже говорю как политолог.

Я всех уважаю, но заниматься тем, что по-английски называется inventionoftradition, то есть «изобретением традиции», считаю делом спекулятивным. Когда традиция не исследуется, а политически конструируется задним числом ради современных целей, это опасная и не вполне честная практика.

Что касается Нартского эпоса, то Жорж Дюмезиль действительно посвятил ему немало трудов. Дюмезиль был очень крупной фигурой мировой науки. И занимался он этим не потому, что просто уважал Василия Ивановича Абаева – хотя Абаев, безусловно, был гениальным ученым, – а потому, что подходил к материалу с научной честностью.

Понятно, что Нартский эпос оказался настолько популярен, что в тех или иных вариантах он присутствует у всех соседей осетин. Но при этом содержательность, глубина и целый ряд моментов, указывающих именно на осетинский вариант этого эпоса, свидетельствуют о том, что изначально этот эпос возник на базе иранской кочевой, возможно, кочевой и полукочевой традиций.

И здесь, конечно, осетинский материал имеет огромное значение. Не только как язык, но и как традиция, как эпическое наследие, как особый пласт памяти о кочевом иранском мире. Без него наше понимание древнеиранского культурного пространства действительно было бы значительно беднее.

О Жорже Дюмезиле и современных спорах вокруг его наследия

– Наследие Жоржа Дюмезиля в разные периоды вызывало как восхищение, так и дискуссии, в том числе вокруг его теории трех функций и сравнительного метода. Какие элементы его подхода, на ваш взгляд, выдержали проверку временем? А какие требуют осторожного переосмысления с учетом современной иранистики, кавказоведения, антропологии и исторической лингвистики?

– Что касается Дюмезиля и современных споров вокруг его наследия, то здесь я бы все-таки отправляла к ученым-специалистам. Я за этим сейчас специально не слежу. Вопросы, связанные с современной иранистикой, кавказоведением, антропологией, исторической лингвистикой, требуют профессионального разговора именно со специалистами в этих областях.

Но если говорить в общем, то теория трех функций и сравнительный метод Дюмезиля, как и любая модель, имеют предел применимости. Он предложил рабочую модель, и в определенных пределах она действительно работает. Насколько я понимаю, этот троичный вариант устройства высшего управления, общества, функций – очень любопытен. Дюмезиль это выделил, и в принципе даже в жизни такая схема в какой-то мере просматривается.

Но сказать, что этим исчерпывается любая попытка объяснить историческую, мифологическую или социальную реальность, конечно, нельзя. Да, Дюмезиль на это, насколько можно судить, и не рассчитывал. Модель – это инструмент, а не универсальный ключ ко всему. Поэтому относиться к ней нужно как к сильной исследовательской оптике, но не как к догме.

Какие именно моменты требуют осторожного переосмысления с учетом современной иранистики, кавказоведения, антропологии и исторической лингвистики — это уже вопрос к профессионалам. Здесь нужны специалисты, которые владеют современным материалом, языками, источниками, археологическими и этнографическими данными.

Я бы также обратила внимание на то, что немало данных может дать армянская историография, собственно иранская историография и другие исследовательские традиции. Наверное, стоило бы обращаться и к иранским научным центрам. Гуманитарная наука в Иране, насколько я могу судить, находится на очень высоком уровне, как и многое другое.

Насколько мне известно, Осетия имеет хорошие контакты с Ираном, в том числе прямые, которые позволяют проводить такие исследования. Понятно, что осетинский язык является иранским. Но если пушту и курдские – варианты, которые я вообще считаю отдельными языками, а не просто диалектами, – я худо-бедно понимаю, то осетинский я не понимаю вообще. Даже когда я пыталась читать тексты, моих знаний и моей культуры в этом направлении не хватало.

Я однажды рассказывала, что, будучи на одном заседании, услышала только одно слово – «ирон» – и догадалась, что речь идет о народе. Все, больше я почти ничего не поняла. Но в любом случае это потрясающее наследие. И вклад таких ученых, как Василий Иванович Абаев, огромен. Огромен и вклад Руслана Лазаревича Цаболова. Его этимологический словарь курдского языка – это удивительная работа. Это именно то наследие и те великие ученые имена, которыми можно гордиться.

В этом смысле, как мне кажется, Осетия сама могла бы способствовать снижению напряжения вокруг борьбы за аланское наследие на политическом поле. Всем от этого было бы лучше. Иранский, осетинский – точнее, предок осетинского языка, аланский язык, – вероятно, был на огромном пространстве лингва-франка, языком, на котором люди могли объясняться друг с другом. Скорее всего, я предполагаю, что это было именно так.

Артур АТАЕВ,
политолог, кандидат политических наук, доцент кафедры общегуманитарных дисциплин МГИК, эксперт Центра Столыпина ВШГУ РАНХиГС, директор Центра этнорелигиозных исследований Института «Царьград»