В Тарханах, где сегодня находится самый знаменитый музей М.Ю. Лермонтова, я была трижды. Так уж сложилось. К моему счастью. Первый раз на Всесоюзной студенческой конференции, посвященной великому поэту, в Пензе, откуда нас, конечно же, повезли в Тарханы, а дважды – с ребятами на Всероссийских литературных праздниках. Безусловно, особенно запомнился первый приезд. Он поразил, более того, вызвал столько желания узнать больше обо всем – и об этих удивительных местах, и об истории рода Лермонтовых, и о людях, живущих здесь. Тогда, в 1964-м, еще не было современных шоссейных дорог, которые сегодня соединяют центр Пензенской области, в прошлом Чембарского уезда, с дальними селами. Вот мы и добирались до родовой лермонтовской усадьбы тем «проселочным путем», о котором он так замечательно писал в «Родине». И мы тоже смотрели на все его глазами, видя «степей холодное молчанье», «разливы рек... подобные морям», «чету белеющих берез», окна крестьянских домиков с резными ставнями...
Сегодня это село носит имя поэта – Лермонтово. А когда-то... Да, – владелицей его была бабушка Михаила Юрьевича – Елизавета Алексеевна Арсеньева. И деньги на покупку имения были взяты из ее приданого. Она тут же перевела крестьян с оброка на барщину. Жители села издавна занимались хлебопашеством, скорняжным промыслом, скупали мед, сало, шерсть, но чаще всего – шкурки домашних животных. Выделанный мех продавали далеко за пределы своей округи. Таких скупщиков, разъезжавших по селам, называли тарханами. Отсюда и новое название села – Тарханы. А ведь раньше оно именовалось сначала Никольским, потом – Яковлевским.
И вижу я себя ребенком, и кругом Родные все места: высокий барский дом И сад с разрушенной теплицей; Зеленой сетью трав подернут спящий пруд, А за прудом село дымится – и встают Вдали туманы над полями...
Так писал Михаил Юрьевич в стихотворении «Как часто пестрою толпою окружен...» Это были его нелегкие минуты. А Тарханы всегда являлись местом его душевного успокоения. Там все очень любили и ждали его. И он прекрасно знал об этом.
Вот и нас, участников конференции, встретили там, в Тарханах, десятки доброжелательных людей – женщины в характерных белых платочках, мужички – все в кирзовках – куда же в селе без них... Асфальта-то не было... И сразу представилась другая картина.
...Из Пятигорска приехали камердинер Лермонтова Иван Абрамович Соколов и конюх Иван Николаевич Вертюков. Вся дворня сбежалась к повозке, недоумевая, почему они вернулись с далекого Кавказа одни – без Михаила Юрьевича. Они-то и объявили о том, что «молодой барин приказал всем долго жить...» В народе послышался плач, начались причитания. Вертюков со слезами в голосе рассказал о дуэли, о «худом человеке» – Николае Мартынове, поднявшем руку на поэта. Только осенью после возвращения из Петербурга бабушки Лермонтова Елизаветы Арсеньевой разобрали привезенные с Кавказа сундуки с вещами ее любимого Мишеля. Тогда-то на дне одного из ящиков и обнаружили блокнот в толстом переплете с надписью «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил ее мне сам, и всю исписанную. Князь Владимир Одоевский, 1841, апрель 13, Санкт-Петербург». Книжка была исписана, но только... наполовину. В ней – последние стихи Михаила Юрьевича – «Спор», «Сон», «Тамара», «Листок», «Свидание», «Морская царевна», «Выхожу один я на дорогу», «Пророк». Шедевры... И, сколько бы их было еще, не погибни Лермонтов тогда, 15 июля, у подножия Машука... А потом почти ослепшая от горя бабушка отправила депешу в министерство внутренних дел с одной просьбой – разрешить ей перевезти тело внука сюда, в имение, для нового захоронения... Ответа она еле дождалась: прошли месяцы... Затем был долгий нелегкий путь дворовых людей в Пятигорск и оттуда... И только 21-го апреля 1842-го все завершилось.
Государственный Лермонтовский музей-заповедник «Тарханы»
В тот день тарханские мужики и бабы не работали – всем селом встречали своего Мишу. Запаянный свинцовый гроб с телом Михаила Юрьевича поставили в домовой церкви, а на третий день – похоронили. Дворовые с плачем несли тяжелый гроб до могилы. Положили Михаила Юрьевича рядом с матерью и дедом. Над его последним пристанищем Арсеньева велела посадить дуб. Чтобы все было по Мишенькиному слову:
Надо мной чтоб, вечно зеленея, Темный дуб склонялся и шумел...
Здесь, на лермонтовской земле, все, знакомое по его стихам с раннего детства, как-то особенно оживало и просилось в душу. Мне кажется, именно тогда я впервые поняла, как важно для человека иметь корни, малую родину, которая навсегда способна согреть тебя, подарить море впечатлений и ассоциаций, без чего ты, говоря на теперешнем языке, «манкурт», то есть человек без того родства, которое так необходимо любому из нас, которое делает тебя всегда сильнее, чище, с которым тебе надежнее и теплее.
А рассказы потомков тарханских крестьян... Они тоже запомнились навсегда. Ведь эти предания переходили от отцов и дедов. Само собой разумеется, что за полтора века повествования о Лермонтове приняли легендарный характер, обросли всякими домыслами. И все равно было интересно. В этих рассказах отразилось представление народа о великом земляке. Например, предания, переданные потомками кормилицы Михаила Юрьевича. Кстати, эти люди и фамилию потом носили – Кормилицыны... Так вот тогда в Тарханах перед нами выступала Татьяна Григорьевна Чуглина – правнучка Лукерьи Алексеевны Кормилицыной. Помню, как я лихорадочно записывала ее рассказ, боясь только одного – пропустить какую-нибудь важную деталь из ее повествования (диктофонов в то время у нас не было). Татьяне Григорьевне тогда было уже 84 года, но держалась она хорошо, выглядела подтянутой и бодрой. Вот ее примерный рассказ: «Не забывал он о моей прабабушке. Подрос когда, то часто, говорят, из имения к нам приходил. Крестьян жалел. И его крестьяне любили. Помер когда, ох и горевали... Он обещал мужикам землю отдать и рощу Долгую. Дедушка Василий говаривал: «Был бы жив Михаил Юрьевич – весь свет был бы под нами». Лермонтов отдал крестьянам Моховое болото, и все время мы это болото косили. Добродушный был Михаил Юрьевич. Бывало, приедет к кормилице в гости и для всех и чужих-то ребятишек кульки конфет привезет. А уж они рады! И все его ждут. А матушке подарок всегда передавал – сарафаны шелковые и шерстяные. А уж она-то его потчевать любила. А он просил, чтобы его беспременно простой крестьянской пищей угощали. И за стол садился только вместе со всеми. Эх, жить бы ему век! Михаил Юрьевич построил всем крестьянам дома с коньками. Слышала я, что один раз он управлял три дня имением. А народ услыхал и к нему с нуждой. Он никого так не отпускал: кому лошадь, кому корову. Бабушка Арсеньева испугалась, что он все раздаст, и говорит: «Ну, хватит, Миша, поуправлял и достаточно, давай сама буду управлять, а то ни с чем останешься».
Бабушку Лукерью Алексеевну и дедушку Василия жалел. Это он переименовал их в Кормилицыных... Была-то у нас фамилия своя – Шубенины. А теперь мы носим другую и считаем, что нет почетнее ее на селе».
И еще очень запомнился рассказ правнучки Андрея Ивановича Соколова, который был дядькой Михаила Юрьевича и постоянно всюду сопровождал его. Так вот Анна Петровна Кузнецова рассказывала, что жил ее прадед долго, а квартировал он в отдельном флигеле при большом барском доме: бабушка Лермонтова не забывала о верной службе Соколова ее внуку. Кузнецова вспоминала, как крестьяне Тархан хранили память о молодом барине: «Управляющий Журавлев даже завел обычай делать Михайлов день большим праздником для всего села. В этот день в Тарханах хорошо угощали. В подвалах барского дома хранилось всегда варенье и вино из разных ягод. Вино на праздник разливали из бочки по бутылкам, а ягоды отдавали в людскую. Зимой Журавлев устраивал еще для крестьянских детей и катание с горы, которая спускается с пруда; ребятишки резвились здесь и поминали Михаила Юрьевича – ведь он тоже любил кататься с этой горы. Журавлев старался сохранить сад таким же, каким он был при Лермонтове. Из памятных деревьев особенно сберегали вяз, дуб, три яблони и липы, кирпичную конюшню и амбар, которые целы и сейчас. Стоят со времен Арсеньевой...»
А предание, записанное от Григория Павловича Сорокина, тоже запоминается навсегда: «Крестьяне его страсть как любили, будто родного сына. Как-то мужики собрали с общества деньги, купили за 36 рублей серого лихого коня и привели его в имение к Михаилу Юрьевичу. Он так обрадовался подарку, так гордился им... Все думал, что же дать в ответ мужикам. И надумал – по избе с коньками. Так и сделал. Старые дома крестьян разобрали и поставили новые. А лес брали из Долгой дачи. По просьбе Михаила Юрьевича бабушка отдала его мужикам.
...Как только он появлялся в имении, так розги из конторы убирали и прятали. Избави бог, чтобы при нем кого-нибудь запороли. Даже когда был еще ребенком, не позволял этого. Бывало, увидит, что крестьян ведут на порку, сию минуту бежит к бабушке и кричит: «Бабенька, это что же такое? Бить людей? Я запрещаю. Ведь они такие же, как и мы...» И барыня тут же отменяла порку: она так любила внука, что ни в чем не могла ему перечить. С самого детства Михаил Юрьевич полюбил бедных за их простоту, за правду и таким был до конца своей жизни»...
Николай же Григорьевич Баландин, помнится, поведал совсем о другом: «В молодости я был подпаском у пастуха Ивана Ивановича Ананьева в соседней с Тарханами деревне Михайловке. Он хорошо помнил Лермонтова. Хотел барин мужикам землю отдать. Так вот после его смерти бабушка думала исполнить его желание. Но ее от этого отговорили злые люди... Нашептывали, особенно ее экономка Дарья Куртина, что мужики все равно землю пропьют и толку никакого не будет. Вот бабушка и передала имение брату своему – Столыпину. Новый барин менял крестьян на собак, проигрывал в карты. – Ох, тяжко стало жить мужикам! А еще барин поставил бурмистром Шацкого – человека злого и на зверя похожего. Один крепостной, Карп Блинов, как-то изнемог на рытье канав. А Шацкий заставлял крестьян работать на барина до крови и пота. Блинов упал от усталости, а тут бурмистр давай бить его ногами. Вот Карп и не выдержал: наточил лопату и во время новой ссоры с Шацким убил его. Блинова должны были наказать. Из жалости к нему крестьяне, люто ненавидевшие бурмистра, подкупили палача, чтобы он бил Карпа не так больно. Но все же после жестокой порки палач разорвал Блинову ноздри и поставил горячее клеймо. Ох и тяжело было мужикам при Столыпине... Недаром они все время вспоминали то времечко, когда еще жив был Михаил Юрьевич. Он говорил крестьянам: «Не хочу богатства, хочу доброй славы... И вот слава о нем, душевном человеке, живет и сейчас... Хорошее не забывают...»
Петр Андреевич Вырыпаев, тогдашний директор музея-заповедника, опирался не только на народные предания о Лермонтове, но и на местные архивные фонды. Его беллетризованные биографические очерки достоверны и необычайно интересны. Они даже легли в основу многих научных работ о Лермонтове и его окружении. Книгу Вырыпаева «Кругом родные все места» с его автографом я берегу и сегодня, так же как книги с дарственными надписями других знаменитых лермонтоведов – В. Мануйлова, Т. Ивановой, А. Андреева-Кривича, И. Андроникова, В. Шадури. И после поездок в далекие Тарханы строки Михаила Юрьевича о родине стали мне как-то особенно понятны и дороги: в них нет ложного пафоса, наигрыша, фальши, нет никакой надуманной стилизации. Вот почему его стихи о родной земле сразу становятся дорогими и близкими нам, читателям:
Проселочным путем люблю скакать в телеге И, взором медленным пронзая ночи тень, Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге, Дрожащие огни печальных деревень...
Да, отчизна и народ для Лермонтова – одно и то же. Мы, студенты, как и он, видели тогда там, в Тарханах, настоящую народную пляску – «с топаньем и свистом». И запомнили ее навсегда. И еще поняли: Михаил Юрьевич действительно впервые узнавал свое отечество в краю, где прошли его детские и отроческие годы. Здесь и теперь видишь те места, которые Лермонтов неизменно хранил в душе, часто описывал, на которых когда-то подолгу останавливал взор и о которых не раз думал. Может, поэтому там, в Тарханах, и сейчас все время не оставляет ощущение встречи с ним – великим русским поэтом...