Вспомните, пожалуйста, рекламу, предшествовавшую выходу на телеэкран фильма Владимира Бортко (2005 год). Сколько было разговоров, обещаний, надежд! И сколько нашего ожидания!
Наверное, тысячу раз правы те, кто считал, что были книги М. Булгакова, особенно «Мастер и Маргарита», переживут новый бум, вновь станут бестселлерами. А пока мы видим блистательного профессора черной магии Воланда, задумчивого Мастера, неподражаемых Маргариту, Азазелло, Коровьева, Бегемота, попадаем в Ершалаим, МАССОЛИТ, театр «Варьете», в знаменитый дом на улице Грибоедова. Наслаждаемся, удивляемся, и думаем, и вспоминаем...
Наверное нам, владикавказцам, все это особенно интересно. Ведь М. А. Булгаков тесно связан с нашим городом, именно здесь он, вчерашний военврач, увидел первые свои публикации, испытал вескую радость от постановок собственных пьес на профессиональной сцене, приобрел какой-то режиссерский и даже педагогический опыт. Многое здесь было для него впервые. И даже знаменитая фраза, ставшая афоризмом, о том, что рукописи не горят, была изначально произнесена им именно у нас, во Владикавказе, когда, пытаясь уничтожить неудавшуюся, по его мнению, пьесу, Михаил Афанасьевич понял, что ничего не получится: он-то запомнил каждое ее слово. И, кажется, навсегда. «От самого себя не уйдешь – никогда! Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!» – писал автор. То же будет потом и с Мастером в самом известном романе Булгакова.
Очень хорошо помню, как возвращался Булгаков к массовому читателю после более чем тридцатилетнего замалчивания. Его судьба то сих пор поражает. Остается только удивляться тому, как сумел этот мужественный человек выдержать все испытания, выпавшие на его долю. Ведь едва он выступил со своими ранними произведения ми на сцене и в печати, как критика на все голоса заговорила о нем. Спектакли по его пьесам сопровождались ожесточенными нападками, призывами изгнать из театра и со страниц журналов «булгаковщину», что означало атмосферу, в «которой предпочтет жить и дышать буржуазный интеллигент». Интересен такой факт. Сам Михаил Афанасьевич в письме правительству от 28 марта 1930 года утверждал: «Проведя анализ... вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них похвальных было три, враждебно-ругательных – 298».
Так продолжалось до начала тридцатых годов, а потом о Булгакове надолго почти забыли. И вот наступили шестидесятые… Только благодаря инициативе и настойчивости К. М. Симонова журнал «Москва» опубликовал долгожданного «Мастера». Константин Михайлович не только добился издания «Мастера и Маргариты», но и стал руководителем комиссии по литературному наследию автора, впервые собрав многие его произведения. Мы, тогда студенты, читали роман взахлеб. Пространные комментарии К. М. Симонова, сделанные к тексту «Мастера и Маргариты», буквально глотались всеми, но все равно оставалась масса вопросов. И на них нам мог тогда ответить только один человек – наш глубокоуважаемый преподаватель Девлет Азаматович Гиреев (на фото).
Он был беззаветно влюблен в булгаковскую прозу, собирал материалы о самом писателе. У нас как раз шли его семинары по русской литературе. Во что они превращались тогда? Порою мы, студенты, становились только потрясенными слушателями: то, о чем повествовал Д.А. Гиреев, было насыщено такой новизной, таким удивительным откровением... А порой мы пытались сами анализировать произведение, которое (я и сейчас, после стольких лет работы в школе, думаю только так!) просто не поддается никакому традиционному разбору. Его можно читать взахлеб или вообще не читать, трепетно воспринимать каждую строчку или вовсе игнорировать, любить всем сердцем или не замечать в упор. Здесь просто полутонов быть не может. А Девлет Азаматович уже тогда задумал свою книгу «Михаил Булгаков на берегах Терека». В дальнейшем, когда замысел был осуществлен, он посвятил ее «светлой памяти Константина Михайловича Симонова – первого читателя книги и доброго советчика». И это очень справедливо. Как жаль, что о таком уникальном труде не все знают сегодня.
Наверное нам, владикавказцам, все это особенно интересно. Ведь М. А. Булгаков тесно связан с нашим городом, именно здесь он, вчерашний военврач, увидел первые свои публикации, испытал вескую радость от постановок собственных пьес на профессиональной сцене, приобрел какой-то режиссерский и даже педагогический опыт. Многое здесь было для него впервые. И даже знаменитая фраза, ставшая афоризмом, о том, что рукописи не горят, была изначально произнесена им именно у нас, во Владикавказе, когда, пытаясь уничтожить неудавшуюся, по его мнению, пьесу, Михаил Афанасьевич понял, что ничего не получится: он-то запомнил каждое ее слово. И, кажется, навсегда. «От самого себя не уйдешь – никогда! Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!» – писал автор. То же будет потом и с Мастером в самом известном романе Булгакова.
Очень хорошо помню, как возвращался Булгаков к массовому читателю после более чем тридцатилетнего замалчивания. Его судьба то сих пор поражает. Остается только удивляться тому, как сумел этот мужественный человек выдержать все испытания, выпавшие на его долю. Ведь едва он выступил со своими ранними произведения ми на сцене и в печати, как критика на все голоса заговорила о нем. Спектакли по его пьесам сопровождались ожесточенными нападками, призывами изгнать из театра и со страниц журналов «булгаковщину», что означало атмосферу, в «которой предпочтет жить и дышать буржуазный интеллигент». Интересен такой факт. Сам Михаил Афанасьевич в письме правительству от 28 марта 1930 года утверждал: «Проведя анализ... вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них похвальных было три, враждебно-ругательных – 298».
Так продолжалось до начала тридцатых годов, а потом о Булгакове надолго почти забыли. И вот наступили шестидесятые… Только благодаря инициативе и настойчивости К. М. Симонова журнал «Москва» опубликовал долгожданного «Мастера». Константин Михайлович не только добился издания «Мастера и Маргариты», но и стал руководителем комиссии по литературному наследию автора, впервые собрав многие его произведения. Мы, тогда студенты, читали роман взахлеб. Пространные комментарии К. М. Симонова, сделанные к тексту «Мастера и Маргариты», буквально глотались всеми, но все равно оставалась масса вопросов. И на них нам мог тогда ответить только один человек – наш глубокоуважаемый преподаватель Девлет Азаматович Гиреев (на фото).
Он был беззаветно влюблен в булгаковскую прозу, собирал материалы о самом писателе. У нас как раз шли его семинары по русской литературе. Во что они превращались тогда? Порою мы, студенты, становились только потрясенными слушателями: то, о чем повествовал Д.А. Гиреев, было насыщено такой новизной, таким удивительным откровением... А порой мы пытались сами анализировать произведение, которое (я и сейчас, после стольких лет работы в школе, думаю только так!) просто не поддается никакому традиционному разбору. Его можно читать взахлеб или вообще не читать, трепетно воспринимать каждую строчку или вовсе игнорировать, любить всем сердцем или не замечать в упор. Здесь просто полутонов быть не может. А Девлет Азаматович уже тогда задумал свою книгу «Михаил Булгаков на берегах Терека». В дальнейшем, когда замысел был осуществлен, он посвятил ее «светлой памяти Константина Михайловича Симонова – первого читателя книги и доброго советчика». И это очень справедливо. Как жаль, что о таком уникальном труде не все знают сегодня.
«Наш Владикавказ. Его старые дома, которые до сих пор помнят Михаила Афанасьевича. Вот наш любимый проспект Мира – бывший Александровский. Здесь, в его центре, находилась когда-то редакция, в которой трудился Булгаков. Вот место, где был летний театр, на треке. Именно здесь в июне 1920 года в течение трех вечеров шел диспут о Пушкине, подробно описанный все в тех же «Записках на манжетах». А это здание другого театра, который тоже никак не может забыть автора пьес, нашедших среди владикавказцев столько поклонников.
Я все время задаюсь вопросом: почему в нашей республике не используется святая святых, такое богатство, как наша поразительная история. Ведь даже в то далекое время, когда сюда на полтора года приехал Булгаков, во Владикавказе (так писал Михаил Афанасьевич в своих «Записках на манжетах») «дул сквозной ветер». Он подхватывал и уносил писателей и актеров, поэтов и музыкантов в неведомые края. Одни ехали с юга на север, другие – с севера на юг. Борис Пильняк, Осип Мандельштам, Александр Серафимович, Ольга Берггольц... Да разве только они?!
И все выступали в цехе местных поэтов или на эстраде, принимали участие в митингах, диспутах. Здесь неизменно собирались большие аудитории, выступления приезжих всегда проходили в переполненных залах. Во Владикавказе даже в самые тяжелые месяцы и годы (1919–1921) не замирала культурная жизнь, к ней всегда был самый повышенный интерес. И как же можно нам широко не использовать все, что представляет такую ценность?! Министерство народного образования, активы местных музеев, бюро путешествий и экскурсий... Разве мало у нас учреждений и организаций, которые могли бы развернуть более глубокую краеведческую работу, составить планы экскурсий по Владикавказу, наконец, организовать массу экскурсий, приобщить земляков к тому, что бесконечно интересно. Когда-то (я это точно знаю) Д. А. Гиреев мечтал написать книгу о литературном Владикавказе, но, к великому сожалению, не успел сделать этого. Увы, преемников пока так и не нашлось... Хотя...
Сколько раз мы с друзьями пытались пройти по булгаковскому городу. Вот и сейчас я мысленно в том старом Владикавказе, куда приехал Михаил Афанасьевич. Тогда, как он считал, его «дерзания в области литературы носили чисто домашний, любительский характер». И когда его перевели в войсковой резерв и разрешили времен но работать в отделе военной информации вновь открывшейся газе ты «Кавказ», он был по-настоящему счастлив.
Здесь, на Слепцовской улице, он посещал клуб литераторов, трудился в редакции, чуть не умер от возвратного тифа, служил в подотделе искусств наробраза; здесь он впервые почувствовал в себе силы писателя, даже стал заведовать литературной секцией. Работа в подотделе искусств представлялась Булгакову одним из перекатов буйного Терека: крутит, вертит, захлестывает, и не поймешь, куда вынесет. С раннего утра и до вечера в подотдел искусств шли люди – с предприятий, учреждений, из учебных заведений, воинских частей. Буквально требовали лекций, митингов-концертов, литературных диспутов, спектаклей. Просили открыть читальни, библиотеки, картинные галереи. А как-то группа молодых людей даже выступила с пожеланием устроить суд над Евгением Онегиным и А. С. Пушкиным. И ведь устроили! И Михаил Афанасьевич выступал в качестве защитника великого поэта. Да как выступал! Пресса потом долго еще, ломая перья, спорила о том, что видела и слышала, восхищалась блистательной эрудицией и выдержкой «адвоката» Александра Сергеевича. Впрочем, об этом вспоминают и герои других моих очерков...
А потом пришло новое назначение – заведующим театральной секцией того же подотдела искусств. И вновь Булгаков энергично принялся за работу. Прежде всего были необходимы молодые актеры и, как воздух, нужен был национальный театр. А ведь еще продолжалась Гражданская война. И в горах Северного Кавказа до сих пор свирепствовали банды всех мастей. В самом Владикавказе тоже не успели стереться следы уличных боев, были голод, разруха, масса беженцев, беспризорных детей. А интерес к большому искусству все равно жил. И Булгаков думал в те дни: «Искусство не умирает. Оно точно жар-птица в ночи... Пусть люди делают революции, сокрушают старый ненавистный мир и утверждают новые идеалы, пусть по истерзанной земле катится огненный каток войн и эпидемий – пусть... А люди живы, и покуда они живут, им, как воздух, нужно искусство. Хорошее, крепкое... А для этого работать нужно, работать...»
Путь Михаила Афанасьевича к огням рампы тоже был нелегок. Вначале готовил вечера юмора, читал лекции для студийцев-осетин из драматической студии, вместе с ними мечтая о настоящем национальном театре здесь, в горской республике.
Дни были заполнены до предела. Для творчества оставалась лишь ночь. Оно, писательство, захватывало все больше и больше, доставляя огромное наслаждение. Вот отрывок из письма Булгакова той поры: «На сцене пошли мои пьесы. Сначала одноактная юмореска «Самооборона», затем «Братья Турбины», «Парижские коммунары», «Вероломный папаша», наконец, «Сыновья муллы».
Его радовали успехи осетинской драматической труппы, которую он считал своим детищем. Особенно гордился игрой К. Барукаева, Ф. и В. Цоколаевых, Б. Тотрова, Н. Гурциева, X. Дзанагова, В. Гаглоева. «Проживаю за кулисами. Все актеры мне друзья и приятели», – рассказывал Булгаков, работавший в невероятно трудных условиях по 12–15 часов в сутки. А если добавить к этому, что театр денег не платил, – только выдавал постное масло и огурцы... Подотдел, как свидетельствует жена автора – Татьяна Николаевна, тоже не платил. Бывали лишь гонорары за пьесы. Да, в таких условиях не разгонишься... Какое уж тут материальное благополучие... Однако именно в это время писатель берется и за свою «Белую гвардию». Потом появится многое, родятся шедевры: «Белая гвардия», «Бег», «Театральный роман», «Роковые яйца», наконец, «Мастер и Маргарита»... Все это еще будет, но уже потом...
Наш Владикавказ. Его старые дома, которые до сих пор помнят Михаила Афанасьевича. Вот наш любимый проспект Мира – бывший Александровский. Здесь, в его центре, находилась когда-то редакция, в которой трудился Булгаков. Вот место, где был летний театр, на треке. Именно здесь в июне 1920 года в течение трех вечеров шел диспут о Пушкине, подробно описанный все в тех же «За писках на манжетах». А это здание другого театра, который тоже никак не может забыть автора пьес, нашедших среди владикавказцев столько поклонников.
Или бывшее Николаевское училище. Здесь 15 мая 1921 года открывался Горский народный художественный институт, деканом театрального факультета которого был назначен Булгаков. И все бесконечно интересно. Ведь это было в нашем Владикавказе, в нашем общем большом доме. И так хочется, чтобы об этом знали, всегда помнили, чтобы этим гордились. А как же иначе?
Мы слушаем. И смотрим фильм Владимира Бортко, поставленный по роману большого писателя, начинавшего свой творческий путь именно здесь, в нашем родном Владикавказе.
И все выступали в цехе местных поэтов или на эстраде, принимали участие в митингах, диспутах. Здесь неизменно собирались большие аудитории, выступления приезжих всегда проходили в переполненных залах. Во Владикавказе даже в самые тяжелые месяцы и годы (1919–1921) не замирала культурная жизнь, к ней всегда был самый повышенный интерес. И как же можно нам широко не использовать все, что представляет такую ценность?! Министерство народного образования, активы местных музеев, бюро путешествий и экскурсий... Разве мало у нас учреждений и организаций, которые могли бы развернуть более глубокую краеведческую работу, составить планы экскурсий по Владикавказу, наконец, организовать массу экскурсий, приобщить земляков к тому, что бесконечно интересно. Когда-то (я это точно знаю) Д. А. Гиреев мечтал написать книгу о литературном Владикавказе, но, к великому сожалению, не успел сделать этого. Увы, преемников пока так и не нашлось... Хотя...
Сколько раз мы с друзьями пытались пройти по булгаковскому городу. Вот и сейчас я мысленно в том старом Владикавказе, куда приехал Михаил Афанасьевич. Тогда, как он считал, его «дерзания в области литературы носили чисто домашний, любительский характер». И когда его перевели в войсковой резерв и разрешили времен но работать в отделе военной информации вновь открывшейся газе ты «Кавказ», он был по-настоящему счастлив.
Здесь, на Слепцовской улице, он посещал клуб литераторов, трудился в редакции, чуть не умер от возвратного тифа, служил в подотделе искусств наробраза; здесь он впервые почувствовал в себе силы писателя, даже стал заведовать литературной секцией. Работа в подотделе искусств представлялась Булгакову одним из перекатов буйного Терека: крутит, вертит, захлестывает, и не поймешь, куда вынесет. С раннего утра и до вечера в подотдел искусств шли люди – с предприятий, учреждений, из учебных заведений, воинских частей. Буквально требовали лекций, митингов-концертов, литературных диспутов, спектаклей. Просили открыть читальни, библиотеки, картинные галереи. А как-то группа молодых людей даже выступила с пожеланием устроить суд над Евгением Онегиным и А. С. Пушкиным. И ведь устроили! И Михаил Афанасьевич выступал в качестве защитника великого поэта. Да как выступал! Пресса потом долго еще, ломая перья, спорила о том, что видела и слышала, восхищалась блистательной эрудицией и выдержкой «адвоката» Александра Сергеевича. Впрочем, об этом вспоминают и герои других моих очерков...
А потом пришло новое назначение – заведующим театральной секцией того же подотдела искусств. И вновь Булгаков энергично принялся за работу. Прежде всего были необходимы молодые актеры и, как воздух, нужен был национальный театр. А ведь еще продолжалась Гражданская война. И в горах Северного Кавказа до сих пор свирепствовали банды всех мастей. В самом Владикавказе тоже не успели стереться следы уличных боев, были голод, разруха, масса беженцев, беспризорных детей. А интерес к большому искусству все равно жил. И Булгаков думал в те дни: «Искусство не умирает. Оно точно жар-птица в ночи... Пусть люди делают революции, сокрушают старый ненавистный мир и утверждают новые идеалы, пусть по истерзанной земле катится огненный каток войн и эпидемий – пусть... А люди живы, и покуда они живут, им, как воздух, нужно искусство. Хорошее, крепкое... А для этого работать нужно, работать...»
Путь Михаила Афанасьевича к огням рампы тоже был нелегок. Вначале готовил вечера юмора, читал лекции для студийцев-осетин из драматической студии, вместе с ними мечтая о настоящем национальном театре здесь, в горской республике.
Дни были заполнены до предела. Для творчества оставалась лишь ночь. Оно, писательство, захватывало все больше и больше, доставляя огромное наслаждение. Вот отрывок из письма Булгакова той поры: «На сцене пошли мои пьесы. Сначала одноактная юмореска «Самооборона», затем «Братья Турбины», «Парижские коммунары», «Вероломный папаша», наконец, «Сыновья муллы».
Его радовали успехи осетинской драматической труппы, которую он считал своим детищем. Особенно гордился игрой К. Барукаева, Ф. и В. Цоколаевых, Б. Тотрова, Н. Гурциева, X. Дзанагова, В. Гаглоева. «Проживаю за кулисами. Все актеры мне друзья и приятели», – рассказывал Булгаков, работавший в невероятно трудных условиях по 12–15 часов в сутки. А если добавить к этому, что театр денег не платил, – только выдавал постное масло и огурцы... Подотдел, как свидетельствует жена автора – Татьяна Николаевна, тоже не платил. Бывали лишь гонорары за пьесы. Да, в таких условиях не разгонишься... Какое уж тут материальное благополучие... Однако именно в это время писатель берется и за свою «Белую гвардию». Потом появится многое, родятся шедевры: «Белая гвардия», «Бег», «Театральный роман», «Роковые яйца», наконец, «Мастер и Маргарита»... Все это еще будет, но уже потом...
Наш Владикавказ. Его старые дома, которые до сих пор помнят Михаила Афанасьевича. Вот наш любимый проспект Мира – бывший Александровский. Здесь, в его центре, находилась когда-то редакция, в которой трудился Булгаков. Вот место, где был летний театр, на треке. Именно здесь в июне 1920 года в течение трех вечеров шел диспут о Пушкине, подробно описанный все в тех же «За писках на манжетах». А это здание другого театра, который тоже никак не может забыть автора пьес, нашедших среди владикавказцев столько поклонников.
Или бывшее Николаевское училище. Здесь 15 мая 1921 года открывался Горский народный художественный институт, деканом театрального факультета которого был назначен Булгаков. И все бесконечно интересно. Ведь это было в нашем Владикавказе, в нашем общем большом доме. И так хочется, чтобы об этом знали, всегда помнили, чтобы этим гордились. А как же иначе?
Мы слушаем. И смотрим фильм Владимира Бортко, поставленный по роману большого писателя, начинавшего свой творческий путь именно здесь, в нашем родном Владикавказе.