«Другую эпоху нам никто не даст»

У памятника павшим односельчанам

В политике для Сергея, по большому счету, не существовали «друзья» и «враги». Людей из этой специфической сферы жизни он делил на тех, кто уже понял главную на данный момент и поэтому достойную самоотверженных усилий цель (причем зачастую в сложнейшей ситуации, когда речь шла о выборе не между «хорошим» и «плохим», а между «плохим» и «худшим»), и на тех, к кому пока еще не пришло, но непременно придет это понимание, почему и не следует искусственно делать из них противников. Иначе говоря, Таболов различал не столько своих сторонников и оппонентов, сколько реальных и потенциальных единомышленников.

Сергей создавал вокруг себя особую духовную и душевную атмосферу. Точнее, она как-то сама собой возникала там, где появлялся он. Рядом с ним было комфортно всем – друзьям и малознакомым людям, молодым и пожилым, мужчинам и женщинам, влиятельным особам и простолюдинам. Необыкновенная еще и своим врожденным демократизмом личность упраздняла всякую «статусную» иерархию. По крайней мере в его доме, открытом днем и ночью для любого нуждающегося в защите и по мощи, закон всеобщего равенства перед понятиями «совесть», «честь», «достоинство» господствовал непререкаемо. Заглянув к Сергею поболтать вечерком (я жил рядом), можно было обнаружить у него на кухне за нехитро, но вкусно накрытым столом известного столичного политика, крупного российского ученого, именитых артиста или писателя, «полнозвездного» генерала и т.д. А рядом – тракториста из Ставд-Дурта, приехавшего к Сер гею со своими заботами.

Трудно представить себе более невероятную и более нелепую картину, чем Табола в высокомерно-чванливой позе. Первым, кто обхохотался бы над ней, был бы сам Сергей, обладавший поразительным чувством самоиронии.

Излучавшаяся им энергия несла в себе благотворную и созидательную стихию. Она обуздывала злокачественные страсти, пустые амбиции, разрушительную вражду. Она формировала среду, где все это становилось лишним и нерациональным перед лицом общего дела, будь то забава вроде рыбалки, охоты, застолья или (что случалось чаще) нечто куда более серьезное и масштабное.

Колорит этой среды, помимо прочего, состоял в том, что она не при знавала не только социально-статусные, но и национально-культурные границы. Духовное богатство личности Сергея и здесь было беспредельным. Его неутомимый интерес к неисчерпаемому многообразию бытия чуть ли не сызмальства распространился и на такую деликатную материю, как межнациональные отношения. Опыт и дознания в этой области он приобрел еще в детстве. Дядя Сергея – военный по профессии – воспитывал юного племянника (рано потерявшего отца), по сути, в походных условиях, возя его за собой по городам и весям Советского Союза, где мальчик постигал жизнь и соприкасался с представителями разных народов, обычаев и культур. Всю эту мозаику он вобрал в себя органично и навсегда. Быть может, поэтому уже позже, во взрослые годы, в какой бы уголок страны ни забрасывала Сергея судьба, везде его принимали за своего – на Даль нем Востоке, где он жил некоторое время, в Средней Азии, где вкалывал в стройотрядах, на Севере, куда ездил к друзьям, в Центральной России и даже в Болгарии, где бывал по долгу службы... При этом самым что ни есть своим Сергей был и в богом забытых горных аулах Осетии.

Я долго думал над этим удивительным феноменом, но ничего вразумительного так и не придумал. Разве что, возвращаясь время от времени к шальной и не очень политкорректной гипотезе о том, что Сергей есть уникальное в своем роде воплощение «универсалистского» духа осетин. Того самого «вселенского» мировоззрения, которым пронизаны поэзия Хетагурова, проза Газданова, актерские шедевры Тхапсаева, дирижерское искусство Гергиева. Людей, во всем остальном мало похожих друг на друга.

Сегодня, когда есть возможность трезво проанализировать некоторые итоги развития нашей страны с 1985 года, я поражаюсь еще одному свойству, которое было у Сергея то ли от Бога, то ли от разума – дару политического предвидения.

Сергей никак не комментировал первые общественные восторги по по воду прихода Горбачева к власти. Он следил за новым генсеком молча и задумчиво. На фоне реформаторских ожиданий и всенародного оптимизма это была весьма неожиданная реакция со стороны Таболова – человека, критически воспринимавшего брежневское правление и тяготевшего к новаторским идеям. Помню, меня это крайне удивило. Когда я пытался разговорить Сергея на предмет выяснения его мнения о «великих событиях, свидетелями которых нам посчастливилось быть», он криво усмехался, как бы говоря: «Поживем – увидим». Но вскоре стал высказываться более определенно, и чем дальше, тем с большим скепсисом. Как-то, на исходе 1985 года, Сергей проворчал: «Я думаю, что этот хлопец (Горбачев) уже заблудился».

...Прошло несколько месяцев. Сидим с Сергеем перед телевизором. Вдруг – сообщение о Чернобыле. Он помрачнел и произнес: «Это дурной знак, очень дурной. Для всех нас». «В каком смысле?» – спросил я. «В том смысле, – в голосе его зазвучала злая нота, – что эта катастрофа и есть символ того самого «величия» нашей эпохи, о котором взахлеб говорит «передовая интеллигенция»...

А еще через некоторое время он вообще ошарашил меня заявлением о том, что «Советский Союз долго не протянет, если дела и дальше пойдут так же». И когда через четыре года его предсказание сбылось, не было ничего похожего на злорадно-торжествующее «я ведь говорил». Были горечь и досада. А еще была жажда делать что-то на своем месте, чтобы избежать худшего. «Другую эпоху нам никто не даст!» – этот девиз стал для Сергея и утешением, и стимулом к работе, в которую он ушел с головой, как в омут.

Он не любил лакировать ни себя, ни других. Не стану и я этого делать, хотя мне трудно быть к нему объективным. Назвать его мечтательным небожителем никак нельзя. Сергей прекрасно разбирался в законах политической борьбы и правилах политических игр. И, зачастую поневоле, подчинялся им, иначе зачем ему было идти в ту жестокую сферу, где он реализовывал себя как профессионал! Сергей никогда не оспаривал тот факт, что выбрал для себя не самое «стерильное» занятие на земле. Но расхожий штамп «политика – грязное дело» считал предельно упрощенным стереотипом. Многое, если не все, по его мнению, зависело от конкретных людей: политика будет такой, какой ее делали эти самые конкретные люди с их умом и глупостью, добродетелями и пороками, совестью и бесстыдством. Другими словами, со всеми их достоинствами и несовершенством. Но при этом, считал он, даже если политику будут творить «идеальные типы» с чистыми помыслами и чистыми руками, все равно ей не стать абсолютным благом. «Искусство возможного» – это искусство быть наименьшим злом. Сергей говорил, что высшее назначение, призвание политика, заключается не в том, что бы дать народу счастье, а в том, чтобы не мешать ему чувствовать себя счастливым. Чем меньше видно политики и политиков, тем совершеннее общество; однако до такого идеала (Сергей признавал это с сожалением) еще далеко...

Как большому политику Таболову претило все, что грозило превратиться в «игру с нулевой суммой». Он никогда не давал поверженному чувствоватьсебя униженным. А себе никогда не позволял удовольствия торжествовать. Подлинная победа для него была не в устранении соперника, а в обращении его в другую «веру». И таких новообращенных насчитывалось немало.

Сергей стремился облагородить профессию, которая с трудом поддается облагораживанию. И тут он – при всем своем политическом прагматизме – не был чужд романтическим надеждам. Но реальность не располагала к тому, чтобы лелеять их, и это его искренне огорчало. Нравственная планка, ниже которой он просто не мог опуститься, всегда была высокой. Непозволительно высокой для профессионального политика...