Спектакль как интереснейшее интеллектуальное действие
Я всегда считал Владимира ПАРАСТАЕВА прекрасным артистом. Сначала меня убедила в этом его блестящая роль отца Тиля в дипломном спектакле «Тиль Уленшпигель», а потом ярчайший образ Альдемаро в спектакле «Учитель танцев».
В театр пришел актер неординарного таланта, умевший приковывать к себе пристальное внимание на сцене и уходящий в тень за ее пределами.
Когда он вновь выходил на сцену, становилось понятно, что в тени шла огромная работа человека умного, целеустремленного, честного и принципиального в профессии и в отношении к ней.
Все это читалось в дипломном режиссерском спектакле Владимира Парастаева по драматическому этюду А.П. Чехова «Лебединая песня», показанного на сцене театра юного зрителя «Саби» в минувшие дни.
Крохотная пьеса, которую можно прочитать за пять минут, как маленький бутон, вдруг раскрывающийся режиссерским талантом и замыслами множеством лепестков действий и глубочайших посылов.
Театральный этюд, в котором драма жизни, ее бесконечная грусть и столь же бесконечный свет оптимизма, без которого Чехов невозможен.
Нужно самому очень неплохо знать Чехова, чтобы поверить, что именно его трепетный нерв любви к человеку, глубокого знания его природы пульсирует на небольшой сцене «Саби».
Нужно очень любить и чувствовать Чехова, чтобы давно или вовсе не читавшего его зрителя суметь погрузить в удивительно тонкую магию чеховского слова, ткущегося в тончайшую материю действия и смыслов, наполняющих тебя ощущением, что это не тоже о тебе, но прежде всего о тебе.
Выходящие на пустую сцену в самом начале спектакля артисты говорят нам, казалось бы, очевидные вещи: я артист, а это театр. И уже это начинает цеплять внимание, создавая некую атмосферность предстоящего действия.
Их пятеро, абсолютно равноправных и равноценных действующих персонажей, включая куклу, удивительно живую и выразительную, в исполнении создавших ее художников и в руках девушек-кукловодов в черных трико. Она точная копия Никиты Иваныча, старика-суфлера, для которого театр в прямом смысле стал домом, потому что своего жилища у него просто не было. Порой казалось, что в этой копии больше жизни, чем в уставшем не только от прошедшего премьерного спектакля, но и от самой жизни, оригинала. И забываешь, что такой ее делают девушки-кукловоды, настолько пластичны и органичны были их движения в манипулировании уже как бы и не куклой, а вполне себе живым персонажем.
И в этом вдруг видишь вольный или невольный подтекст, особенно, когда девушки-кукловоды буквально на несколько секунд берут под руки Светловидова, многолетнего премьера театра, заставив на эти самые секунды увидеть в нем такую же манипулируемую куклу. Вспышка, озарение, и Светловидов стряхивает с себя до сих пор не ощущаемые на себе чужие руки.
И таких находок, нюансов, увиденных, вычитанных у Чехова, подсказанных им, множество в представленном Владимиром Парастаевым спектакле, превратившем пятистраничный текст в интереснейшее часовое интеллектуальное действие.
Голая сцена, над которой висят какие-то маски, как место действия, и пустота ее, как декорация прожитой на этой сцене огромной жизни, которая еще вчера казалась такой яркой, наполненной главными ролями, аплодисментами восторженной публики.
И на этой пустой сцене два старика – один актер, а другой суфлер, состарившиеся на ней и под ней вместе. Актер не хочет идти домой, потому что его там никто не ждет и никому он не нужен. А суфлеру и идти некуда, – у него и дома-то нет. Домом ночью для него становится театр. Поэтому он все время хочет выпроводить из него актера. Он не дает ему спать, он вторгся в его личное пространство, в которое на ночь для него превращается театр.
Никита Иваныч мается: он то уходит, то приходит в нижнем белье и с ночным колпаком на голове, всем своим видом, а потом и словами вопрошая, обращаясь в Светловидову: «Ну, когда же вы уйдете?!»
Театральная субординация не позволяет ему резко обратиться к актеру. Лишь один раз в нем вырвалось резкое: «Ну, идите же вы…», но и эти слова, как бы спохватившись, он сумел вывернуть в цитату из какой-то пьесы.
Его усталость, нетерпение, желание забыться и уснуть и отражает кукла, воспринимаемая совсем не марионеткой. В ней внутренняя жизнь живого, отнюдь не кукольного персонажа.
И вроде не его жизнь главной нитью проходит через весь этот не кукольный спектакль, но сколько в ней пронзительной грусти и ощущения несломленности человеческого достоинства!
У Никиты Иваныча почти нет слов. Все самые громкие и главные отданы комику Светловидову. Тем ярче, объемнее, сильнее и громче воспринимается образ Никиты Иваныча в исполнении Алика Караева. И не уходит он в тень образа Светловидова. Суфлер и актер, названный у Чехова комиком. Может, потому что постарел и на старости лет сменил амплуа? А может, потому что для публики, при всех ее восторгах, он, актер, остается комедиантом, призванным веселить ее и в трагедии, и в комедии.
Вот это озарение у кромки сцены и жизни болью пронзило сердце старого актера. Он сыграл на этой сцене множество ролей, маски-образы которых сейчас висят над ней. Они же были! И он начинает перебирать и переживать их заново. В каждую из них он вживался, сливаясь с ней до физического ощущения ее кожей собственного тела. И они в нем и на нем до сих. И тут удивительная режиссерская находка: Светловидов как бы проживает их в обратную сторону, снимая с себя образ-оболочку, вешая его к соответствующей маске. Он все еще помнит слова, лихорадочно произнося их, обращаясь за помощью к суфлеру там, где его подводила память. Борис Годунов, Самозванец, король Лир, Гамлет…
Они же были, и публика в экстазе восторженных аплодисментов видела в нем не актера Светловидова, а реального Гамлета, Отелло, Лира! Она аплодировала своему столь приятному ощущению приближения к великим образам. А когда магия этой физически ощущаемой иллюзии заканчивалась, пред ними являлся образ обычного лицедея, за которого и замуж-то выйти неудобно – комедиант.
Молния озарения понимания всего этого ослепила Светловидова в темноте пустого театра. Слова его достигали почти трагических высот. Почти. Потому что на «не почти» у него не хватало уже накала. И это была уже не трагедия, а драма. Драма ощущения конечности игры и жизни. Драма понимания, что большую часть своей жизни он отдал игре в иллюзию жизни на сцене, так и не научившись жить реальной жизнью за ее пределами.
Он срывал с себя плоть чужих, вымышленных образов, стремясь добраться до самого себя. Но ведь и их он лепил из самого себя, по образу и подобию своему. Творец и (или) марионетка.
Актер «Саби» МаратДзгоев создал полный энергии жизни образ. Совсем не по-детски. Дипломный спектакль Владимира Парастаева на сцене детского театра открывает нам очень по-взрослому мыслящего режиссера.
В его спектакле все составляющие находятся в удивительном гармоническом единстве. Ничего случайного и лишнего. Ни в свете, ни в музыке, ни в актерском ансамбле. Само музыкальное оформление органически вплелось в плоть и сюжет спектакля. И слово «оформление», возможно, и не совсем уместно. Потому что музыка, как действующая и воздействующая составляющая спектакля, играя огромную роль, не является дежурной оформительской частью. Даже в силе и громкости ее звучания чувствовался режиссерский замысел.
Актерский ансамбль для меня был абсолютно безупречен. В нем присутствовали динамика и органичность жизни единого организма. Текст не всегда означает действие. В этом крохотном театральном этюде его всего на пять страниц. Владимир Парастаев сумел поставить то, что Антон Павлович Чехов писал не словами, но между ними. И это для меня – главное достоинство спектакля.
Он действительно стал современным прочтением классики, когда главным ее чтецом и интерпретатором остается живой и думающий артист, создающий образ из собственной человеческой природы, в которой чувства, переживания, способность перевоплощаться остаются главным строительным материалом актерской профессии.