МЕЖДУ СНОМ И СМЫСЛОМ: КОЛЫБЕЛЬНАЯ В ОСЕТИНСКОЙ ДЕТСКОЙ ПОЭЗИИ

Колыбельная – один из древнейших голосов народного творчества: в ее тихих словах ребенок черпает первые представления о мире, добре и зле. Ее сила – не только в убаюкивающем ритме, но и в особой «магии» оберега: речевые формулы словно защищали малыша от невзгод и сулили ему счастливую судьбу. Недаром на Востоке до сих пор говорят в упрек: «Ему мать колыбельных песен не пела» – в этой фразе живет вера в то, что материнский напев закладывает в человеке что-то самое важное.

В колыбельной взрослые будто выговаривают все, что на душе, – и для малыша, который еще не понимает слов, главное – тепло голоса и интонация. Именно эта свобода привлекает поэтов: в форме колыбельной можно выразить и личное, и вечное (В. П. Аникин).

К этому жанру обращались и классики (Лермонтов, Фет, Цветаева, Блок), и любимые детские авторы (Маршак, Михалков, Барто, Токмакова). Жива эта традиция и в национальных литературах – здесь старинные мотивы обретают новое звучание, становясь мостом между фольклором и авторским словом.

В изучении осетинских колыбельных важную роль сыграли труды Ш. Джикаева. В статье «Литературные колыбельные песни» он продолжил свои изыскания, начатые в работе «Осетинские фольклорные колыбельные песни», и проанализировал, как в произведениях Т. Мамсурова, К. Хетагурова, А. Кубалова, Б. Гурдзибеева, И. Арнигона, А. Токаева, Г. Баракова, Д. Мамсурова, Б. Боциева, Нигера (И. Джанаева), Х. Калоева, Г. Дзугаева, Н. Джусойты, А. Царукаева и других авторов сочетаются традиция и новаторство. Его исследование охватывает тексты, созданные до 80-х годов XX века. Мы же сосредоточились на эволюции жанра в конце XX – начале XXI веков, уделяя основное внимание детской поэзии и тому, какой свежий взгляд на традицию предложили современные авторы.

Авторские колыбельные песни во многом сходны с фольклорными: «Они сохраняют их основной жанровый признак – обеспечение адресату песни перехода в состояние сна – и, как правило, воспроизводят мелодику, ритмический рисунок, отчасти сюжетные схемы, мотивы, персонажное поле и даже многие речевые формулы – маркеры жанра («баюшки-баю», «спи спокойно», «спи-усни» и др.)» (Тихомирова Л.Н.). В осетинских колыбельных эти маркеры: «алолай», «ахуысс, цæй», «булла-булла, дæгетæ» или «дæге, дæге, дæгеца» и т.д. Много общего и в том, как называется адресат песни: «мæ хур» («мое солнышко»), «мæ гыццыл хур» («мое маленькое солнышко»), «мæ урс уæрыкк» («мой белый ягненок»), «мæ бæдул» («мой цыпленок»), «мæ зæрдæ» («мое сердце»), «мæ цæст» («мой глаз»).

К фольклорной традиции можно отнести и то, что в некоторых колыбельных обозначена их гендерная принадлежность: уже в самом тексте заложено руководство к действию для адресата. Мальчик должен быть отважным, мужественным, сильным, ловким, трудолюбивым, но при этом оставаться добрым и справедливым. Приветствуются физическая сила, умение танцевать, метко стрелять. Девочка же должна быть хозяйственной, скромной. Подобные установки встречаются в колыбельных разных народов, и в этом есть своя логика: песня становится первым ненавязчивым уроком жизни. Колыбельные, рожденные в народе, и авторские песни для малышей во многом похожи – но у литературных произведений есть своя особая глубина: в них звучит неповторимый голос поэта, проявлен его личный художественный мир.

Часто колыбельные делят на две группы: на те, что созданы специально для детей, и так называемые взрослые – в них форма колыбельной становится способом высказаться о волнующих общественных событиях. Хотя в центре нашего внимания – именно детские колыбельные, полезно взглянуть и на «взрослые»: так четче видны особенности тех, что адресованы малышам.

Яркий пример – стихотворение Н. Джусойты «Песня матери ребенку» («Мады зарæг сывæллонæн). Это не убаюкивающая нежность, а пронзительная исповедь: мать ловит каждый звук дыхания больного ребенка, и его тихое посапывание для нее – знак жизни и единственное утешение. Строки «дитя, выйди из своей комнаты! Дитя, не прекращай посапывать» звучат как отчаянная мольба. В этой колыбельной нет привычного покоя – она полна родительской боли, и именно это показывает, как далеко может уйти авторская колыбельная от фольклорного образца. Эта колыбельная – плач. Она имеет посвящение, а значит, написана по конкретному случаю, рождена болью за ребенка. Мы не стали рассматривать эту колыбельную как что-то типическое для жанра, скорее, особенное, нехарактерное. К таковым можно отнести еще одну взрослую колыбельную – это «Колыбельная песня в дни траура в Осетии» («Авдæны зарæг Ирыстоны саударæны») З. Хостикоевой. «В трагические для юга Осетии дни грузинской агрессии в лирике З. Хостикоевой рождается жанр плача, в котором автобиографический герой примеряет на себя тяжкую роль вопленицы Ира» (И.В. Мамиева). Такие «взрослые» колыбельные – особые явления: они сохраняют внешнюю оболочку жанра, но наполняют ее совсем иным, предельно острым чувством. Именно на их фоне особенно ясно проступают черты настоящей детской колыбельной – с ее тихой заботой и желанием уберечь малыша от тревог мира.

Эпоха меняет звучание колыбельной: современные осетинские поэты, продолжая традиции классиков, используют жанр, чтобы говорить о наболевшем. Особенно ярко это проявилось во «взрослых» колыбельных конца XX – начала XXI веков: они несли на себе отпечаток «лихих 90-х» с их разгулом насилия и сменой ценностей. Так, в «Колыбельной для «нового» осетина» Ш. Джикаев с горькой иронией показал, как люди того времени утратили вековые нравственные ориентиры и человеческое достоинство. Форма колыбельной стала для поэта способом высказаться об острых общественных проблемах.

Переходной ступенью между «взрослой» и «детской» колыбельными служит «Колыбельная для маленькой елочки» Ш. Джикаева: внешне это нежное наставление хрупкой елочке беречь себя – и от Нового года, и от поминального дня «зазхæссæн», когда деревца украшают в память об ушедших. Но за этой заботой о природе звучит глубокая тревога поэта о хрупкости мира и утрате бережного отношения к жизни:

Цалх дæр атулы мæллæгыл,
Фос дæр уый хæрынц фылдæр…
Айрæз. …Ма сæмбæл фыдлæгыл,
Тагъддæр æврæгътæй уæлдæр
Сис дæ сæр!

(Колесо тоже наезжает на худого (т.е. слабого), / Скот тоже чаще его поедает… / Расти. … Пусть тебе не встретится злодей, / Скорее подними голову выше облаков) – здесь и далее подстрочный перевод наш – А.Б.

Детская поэзия, выросшая из народного фольклора, помогает ребенку постепенно узнавать взрослый мир и становиться частью культурной традиции своего народа. Колыбельная – самый первый и особенно теплый шаг на этом пути: через ее простые образы и интонации ребенок не только успокаивается, но и впитывает важные жизненные смыслы. Так жанр незаметно работает как инструмент воспитания – помогает малышу познавать мир и лучше понимать самого себя. Колыбельная песня, адресованная ребенку, наиболее близка к фольклорной традиции. Пример – «Колыбельная» («Авдæни зар») Амурхана Кибирова:

Дæге, дæге, дæгеца,
Суъзæрийнæй – дæ гоцца.
Цацатæ дин – дарийæй, –
Бафсæдæ сæ дарунæй.
Авдæнæ бал дæ бæх æй,
Байрæзæ си дзæбæхæй…

(Непереводимые слова из детского языка / Шапка у тебя золотая, / Одежда твоя – из шелка, / Носи их долго (имеется в виду пожелание долголетия) / Колыбель – пока твой конь, / Расти в ней большой. )

Заканчивается колыбельная традиционно благопожеланием:

Цард дин, ку уай дæ кари, –
Байтиндздзæнæй мин дуари.
И раст фæндаг равзарæ,
Уæд дæмæ нифс, æхсарæ…
Нир ба уинæ хуæрзфунтæ,
Уæнтæ мæ хай дæ рунтæ.

(Когда ты вырастешь, / Пусть жизнь распахнет перед тобой тысячу дверей. / Выбери правильный путь, / Пусть у тебя будут смелость и отвага. / А сейчас тебе добрых снов, / А твои болезни пусть достанутся мне).

Есть колыбельные, где главное – нежная забота и поток добрых пожеланий. Именно таковы «Сладкий сон» («Адджын фын») Р. Гаджиновой-Хабаевой, «Дитяти» («Хъæбулæн») и «Мое дитя» («Мæ хъæбул») З. Бзыковой: они согреты ласковыми словами и искренними благопожеланиями – в этом их родство с фольклорной традицией. Но встречаются и совсем иные по духу тексты – своего рода «антиколыбельные». Например, «Колыбельная» («Авдæны зарæг») З. Н. Дауровой (Дауры) не убаюкивает, а словно торопит малыша проснуться: ребенку предлагают отбросить подушку для коленок, побегать с зайчатами, поговорить с утками и индюками, прогнать ястреба, ухватить оленя за рога и смело шагнуть навстречу жизни. Это гимн пробуждению и открытости миру. В похожем ключе звучит и «Петушок» («Уасæг») Р. Гаджиновой-Хабаевой: здесь вообще меняется привычная расстановка ролей – не мама поет ребенку, а малыш обращается к Петушку с просьбой не будить его так рано: «Поспи, еще рано, еще звезды на небе… Дай поспать ребятам». При этом в песне бережно сохранены традиционные формулы вроде «Алолай, алолай» и узнаваемая интонация колыбельной. Такие примеры показывают, как авторы посвоему обыгрывают жанр: сохраняя его внешние приметы, они наполняют их новым смыслом – то пробуждая ребенка к жизни, то меняя привычные роли, то превращая убаюкивающий мотив в живой диалог.

Как известно, в колыбельной велика роль мелодии. Что же касается текста, то здесь большое значение имеют повторы, сочетание звуков, звукоподражания. Именно с помощью этих приемов достигается благозвучие, напевность колыбельной. «Колыбельная» («Авдæны зарæг») Алеша Гучмазова именно из-за применения автором этих приемов, а более всего – аллитерации выделяется среди других произведений представленного жанра. В тексте Гучмазова часто встречаются звуки [в], [ф]:

«Ацы ‘нафоны у афон
Сабитæ кæной фынæй.
У æнафон… У фынафон…
Рузынгæй æрбакаст мæй, –
Сабитæ, фынæй, фынæй…»

(В этот поздний час пора / Детям спать. / Поздно… Время сна… / В окно заглянул месяц, – / Дети, спать, спать…)

В колыбельных особую роль играет сама музыка слова. Например, в одном из куплетов выразительно обыгрываются звуки [з] и [с]: их мягкое чередование вместе с плавным ритмом словно убаюкивает, помогает ребенку погружаться в сон. Дополняет картину яркий образ ночи, появляется чернобородый всадник: он спускается с небес, спешивается и неторопливо поглаживает бороду – и этим движением будто усыпляет малышей. Любопытная деталь: в русском языке слово «ночь» – женского рода, а в осетинском категории рода нет, поэтому автор свободен в выборе – может наделить ночной образ мужскими чертами, и это придает картине особую выразительность.

Тонким сплавом традиции и авторского таланта выделяется колыбельная «Алолай» Асланбека Бритаева. В ней бережно сохранены фольклорные приметы жанра: и привычные формулы-маркеры («Алолай, алолай», «ахуысс» – «поспи», «айрæз» – «расти», «сæхгæн дæ дзæццытæ» – «закрой свои глазки»), и добрые благопожелания, и теплые обращения к ребенку – «хуры тын» («солнечный лучик»), «мæ зæрватыкк» («моя ласточка»), «мæ адджын» («мой сладкий»). При этом в тексте чувствуется и опора на поэтическую традицию Коста, по-новому раскрытая в индивидуальном голосе автора:

Ацъынд кæн, хуры тын, сау цæсты хаутæ,
Банкъар дæ мадæн йæ зарæджы ад.
Фæзмæ та стъалы æртахæй æрхаудта,
Уый та у арвы хæтынæй фæллад
Тагъддæр дæ фынты рæзай,
Уды цин мадæн хæссай…
А-ло-лай, а-ло-лай…
Схуыссыд æхсæрæг йæ мады дæлармы,
Мæй сæм æврагъы æскъуыдтæй кæсы,
Уый у кæлæнгæнæг, бур тынтæ луары,
Сабитæн стъалыты фынтæ хæссы.
Хъазы дæ авдæныл мæй,
Сæхгæн дæ дзæццытæ, цæй…
А-ло-лай, а-ло-лай…

(Сомкни, солнечный лучик, свои черные ресницы, / Ощути вкус маминой песни. / На поляну звезда вновь упала каплей – / Она устала путешествовать по небу. / Чтобы поскорее вырасти во сне, / Быть для матери усладой души… / Баю-бай, баю-бай… / Уснул бельчонок в объятиях матери, / Месяц поглядывает на них из-за обрывков облаков, / Он как волшебник сеет свои желтые лучи, / Приносит детям звездные сны. / Месяц играет на твоей колыбели. / Ну-ка, закрой глазки… / Баю-бай, баю-бай…)

Ш. Джикаев называл колыбельную «началом духовности в жизни человека»: она связывает поколения, как ствол дерева – корни с молодыми побегами, и несет в себе силу родной земли. Эти слова в полной мере справедливы и для современных авторских колыбельных.

Колыбельная в осетинской детской поэзии – это диалог традиции и индивидуального голоса. Литературные колыбельные прочно опираются на фольклор: в них живут привычные мотивы, образы, напевный строй. При этом каждый поэт придает жанру неповторимость: порой от народной песни остаются лишь приметы – ласковое обращение, мягкая мелодичность, устоявшиеся формулы, – а дальше звучит личная интонация автора. Особенно ярко это проявляется во «взрослых» колыбельных: в этой форме поэты свободно размышляют о жизни. Так, на фундаменте вековых традиций поэзия наполняет колыбельную новыми смыслами – и сегодня этот жанр способен многое рассказать о мире.