Республиканская
ежедневная
газета
г. Владикавказ
пр. Коста, 11, Дом печати
(8-867-2)25-02-25
"Поэт, который есть поэт"

Ахсару Кодзати – 80 лет

Ахсару Кодзати – 80 лет

К 60-летию Ахсара Кодзати хотел написать статью.

Она не состоялась. Состоялись лишь основные мысли, которые должны были обрасти конкретикой.

Дал статье название: "Поэт, который есть поэт". На первый взгляд, оно тавтологично. Но только на первый взгляд. Ибо многие из тех, кого мы называем поэтами, на самом деле не являются ими. Поэт больше и выше рифмованных и нерифмованных столбцов и лесенок, которые прилежно, умело, даже профессионально могут создавать – и успешно создают – десятки и сотни версификаторов. Поэты редко посещают этот мир, и, по моему убеждению, один из них – Ахсар Кодзати.

Он родился в 1937 году, на его кроваво-жестоком гребне – в апреле. Легко представить, как он кричал, ревел, стонал. Это было недовольство и протест, предвосхитившие его непростые отношения с окружающей действительностью, его гражданское и поэтическое поведение, определившие трагичность его миропонимания и мироощущения.

Он, как и многие другие поэты, отдавал дань идеологическим схемам, попадал под "обаяние" всеобщих, регламентируемых социалистическим реализмом стереотипов жизни и искусства, но в то же время сопротивлялся им, спасался от них, оставаясь верным себе – выражать трагичность, правду эпохи. Это было опасно. За правду сажали, ссылали, расстреливали, в лучшем случае обрекали на нищенское существование.

Шестидесятник, тогда, в 60-е годы и позже, осуждая многое в системе, бичуя одних вождей-тиранов, в то же время сохранял веру в систему, веру в других вождей-тиранов. Оставалось много иллюзорного, романтического, идеалистически-утопического. Так же, как и у его собратьев – рано ушедших Хазби Дзаболаты и Георгия Бестауты. Он их пережил, но оказался ли счастливее их – сказать трудно. Одно ясно: он постепенно шел все дальше и глубже к себе, к своей человеческой и художнической сути, подвергал переоценке многое – свою Осетию, а также воздвигнутые литературные авторитеты, своих сверстников-собратьев: от некоторых отвернулся, с некоторыми переругался. Ныне можно констатировать: не осталось почти никакой веры, никакой надежды. Но ныне он сопротивляется намного сильнее, чем когда бы то ни было, становится мужественнее. Хоть и парадоксально, но трагичность – это и есть мужество. Признавать, переживать, испытывать трагичность бытия – значит не принимать мифически-сказочную гармонию, не впадать в оптимистические сны и грезы, не соблазняться ими, отречься от полуправды, что ничуть не лучше неправды, не жить по лжи. Это ли не мужество!

Он был членом ССП, членом КПСС. Но не был членом чего-то коллективного, общинного, соборного. Он был личностью, во всяком случае, стремился быть ею – независимой, суверенной. Он пишет не вообще для народа, не вещает от имени и от лица народа, который – ныне и всегда – понятие весьма абстрактное, расплывчатое, неопределенное. Он пишет для себя и от себя. Это, безусловно, самое высокое уважение к читателю, которого не считает, не ставит ниже себя. В поэзии, как правило, что не для себя, то и не для народа.

Суверенность – это иметь собственную единственность, беречь и никогда не терять. Суверенность предполагает открытость миру, народам, странам, достижениям их культуры, литературы – и в прошлом, и в настоящем. Вот откуда у Ахсара десятки чужих тем и мотивов, которые настолько органично "интерпретированы" его поэтической суверенностью, что воспринимаются как его собственные стихи.

Суверенность – это быть "на уровне века". Быть новым, а вовсе не временным, не модным. Поэзия Ахсара не старомодно-советская, общедоступно-общенародная, безличностная, она и не новомодно-постмодернистская, сумбурно-индивидуалистическая, вроде бы личностная, но на самом деле тоже безличностная. Поэзия Ахсара – где-то между этими крайностями. Если верно, что новое – всегда вечное, то она тяготеет к вечному.

Ахсар писал свободным стихом (велибром), белым стихом, классическим стихом, иногда даже лесенкой. Писал одинаково мастерски, одинаково виртуозно. С какого-то момента он пристрастился к сонету. Лично я к сонету не питаю симпатии: почему-то строгость, каноничность, жесткость и незыблемость его формы мне напоминают тоталитарную систему, в которой нам вольно или невольно приходилось жить – жить как бы в сонете, в его догматике и несвободе. В нем Ахсар выражал свою "несонетную", несистемную, недозволенную правду. Он в сонете противостоял сонету.

Ахсар часто вынужден был прибегать к эзоповскому языку, к языку шифров и кодов, к всевозможным иллюзиям. Стихи об осетинских народных героях, об испанских и чилийских фашистах, в монологах великих писателей и художников разных народов – что в них? Его собственные страдания, мучения, раздумья о себе, о нашей с вами жизни. С отменой цензуры в таком "художественном методе" нет уже необходимости.

У Ахсара, трагического поэта, как ни странно, много смеха, особенно в последние годы. Смех его выполняет двоякую функцию: с одной стороны, по-сырдоновски (Сырдон ведь тоже был трагическим поэтом!) мстить всему, что недостойно жизни и человека, мстить тем, кто подл и двуличен, живет по принципу двойного сознания, двойной морали, мстить нравственно-эстетически, с другой – спасаться от нервно-психического истощения, безумия, преодолевать трагедию, чтобы не стать ее жертвой.

Говорят, от зависти люди готовы убивать. Написал вещь лучше других – тебя ненавидят. Я, когда встречал у Ахсара что-то свежее, смелое, оригинальное, – а таких встреч было множество, – искренне радовался, как будто сам написал. Не зависть во мне вызывал, а радость, утоление собственной духовной, эстетической жажды и голода.

I. АВТОПОРТРЕТ

Когда-нибудь и обо мне, наверно,

какой-нибудь дурак досужий спросит:

"Кто был он? Что Любил? Что ненавидел?"

Ответьте просто: "Был он грубиян,

молчун и работяга, был он бледным,

стеснительным, печальным, неуклюжим,

тяжелым на подъем. Шагал вразвалку,

как селезень. Считался он наивным –

пожалуй, это правда. Как дитя,

не раз он был обманут хитрецами,

друзьями и завистниками, часто

его руками загребали жар

и за спиной его играли в игры

бессовестно. Он не был, как отец,

ни пахарем, ни пастухом, и жертвы

богам не приносил он и не плел

из гибких прутьев стены для амбара.

Он плел слова. Он, словно шут, всю жизнь

играл и забавлялся рифмоплетством.

Что приобрел он? Что оставил он

в наследство? – Крохи разума и честь,

достоинство, и простоту, и такт.

Что не любил он? – Лесть и суесловье,

измену, скопидомство, воровство.

И ненавидел спесь. А из животных –

гиену и свинью. Что он любил?

Любил "слезу Чермена" – грешным делом.

Дай Бог потомкам нашим столько лет

счастливой жизни, сколько раз был пьян он

за дружеским столом. А что до женщин –

он обожал их, да, он их любил

и, как ишак, для них работал вечно.

Что он еще любил? – Собак бродячих.

Он с ними разговоры заводил

на осетинском языке, блуждая

по городу. Но им не до него

обычно было – все они спешили

кто к кобелю, кто к суке. В общем, псы

с ним обращались с ним слишком по-собачьи.

Да, редко находил он пониманье.

Тогда он сам пытался выть, как пес.

Перевод Тимура Кибирова.

Комментарии (2)
    • Неизвестный
    20.01.2019 23:08

    Я поэт к кому обратится

    • Неизвестный
    20.01.2019 23:10

    Прошу простить за не скромность но я думаю об этом скрывать не стоит

Республиканская
ежедневная
газета

© 2017 sevosetia.ru

Любое использование материалов сайта в сети интернет допустимо при условии указания имени автора и размещения гипертекстовой ссылки на источник заимствования.

Использование материалов сайта вне сети интернет допускается исключительно с письменного разрешения правообладателя.


Контакты:
г. Владикавказ
пр. Коста, 11, Дом печати
(8-867-2)25-02-25
gazeta@mail.ru
Яндекс.Метрика